Морское

Первый раз я путешествовала по морю девочкой, младшей школьницей, ходили с дедушкой на теплоходе «Сванетия» от Жданова (Мариуполя) до Одессы. Теплоход был новенький, с иголочки. Всё мне понравилось, и маленькая каюта, и длинные узкие коридоры, и крутые лестницы, но больше всего - музыкальный салон. Огромнейшие кресла с мягкими подлокотниками, всё в бархате, шикарный концертный рояль, - обстановка самая купеческая. Из остального запомнилась стоянка в Севастополе и огромные военные корабли.
Следующий раз возможность путешествовать на корабле представилась в конце 90-х. Муж заказал однодневный круиз с Кипра в Египет. В обед отплываем из Лимассола, рано утром причаливаем в Порт-Саиде, там автобусом в Каир, пирамиды, сфинкс, Каирский музей, снова на корабль, ночь в море, утром на Кипре. Программа мне понравилась, она включала что-то музыкальное с танцами в первый вечер. Очень живо представила, как танцую с мужем, томно и нежно шуршит подол шёлкового платья. Мужу строго-настрого велела готовиться к танцам, чтобы не вздумал увильнуть.
«Принцесса «Марисса» полностью соответствовал моим представлениям о прекрасном. До выхода в море мы успели на палубе поесть мороженного, посидеть в шезлонгах на солнышке, посмотреть на отплытие. Чудесно! Всех собрали в салон, раздали программки, уточнили номера экскурсионных автобусов. Тем временем теплоход отошёл подальше от берега, и тут началось. Плавный подъём в гору и стремительное падение вниз. Как будто сидишь на спине ныряющего гигантского животного. Стало мне как-то неуютно. Захотелось прилечь. С мужем под ручку спустились по винтовой лестнице на свою палубу. По всей протяжённости перил через каждые двадцать сантиметров были рассованы какие-то бумажки, сначала я решила, что это проспекты круиза. Осенило меня как раз в конце лестницы, когда я стала мысленно прикидывать, донесу ли я банана-сплит до унитаза в своей каюте. Так и ворвалась в ванную, сжимая в руке гигиенический пакет, выдернутый в момент просветления из-за перил.
От танцев пришлось отказаться. Вечер и ночь я провела, обнимая фаянсового друга. Не только танцы пропустила, но и превосходный ужин. Послала мужа и наказала есть за двоих. Столик обслуживал паренёк из Одессы. «А шо жена не пришла?» – спросил он. «Морская болезнь» - печально сказал мой дорогой муж. «А шо, качает? Я не заметил», - ответил нахал.
Положительное в морской болезни то, что она прекращается вместе с качкой. Так что к утру я была бодра и полна решимости увидеть все египетские чудеса, сильно удивив мужа. Он полагал, что весь круиз псу под хвост. На обратном пути я съела пару таблеток, которые выдавали всем подряд совершенно бесплатно прямо при входе на теплоход, и обратный путь перенесла совершенно спокойно. Чудесно поужинала в ресторане, выпила пару бокалов красного вина… Только вот танцы на обратном пути были не предусмотрены программой.

Почему?..

С утра до вечера попадаются всякие новости о чудесах современной науки и техники. Восторги и закатывания глаз по поводу ракет, электромобилей, средств связи, электронных устройств и компьютерных чудес кавырнадцатых поколений.
Но ведь это всё совершенные мелочи по сравнению с больными зубами. Когда болит зуб - это же уникальная штука. Ведь знаешь, что не помрёшь, но жизнь не мила, да ещё иррациональный ужас… Как сказал в десятилетнем возрасте сын перед кабинетом стоматолога: «Все кости дрожат, кроме черепа».
И никто-никто на белом свете не напишет о том, что в стоматологии в последние лет сорок произошли библейские по масштабу чудеса. Буквально каждые год-два – тектонические сдвиги, другой цивилизационный уровень. …А как вспомнишь год, скажем, 1965, гнусный визг бормашины и запах палёной кости! «Как тебе такое, Илон Маск?», а?! Вот тот-то же!

А у нас во дворе

В нашем доме снимают кино. Во втором подъезде у киношников арендована квартира, они наезжают большой группой, с кучей аппаратуры… и во дворе частенько снимают. Мне, конечно, любопытно было, что за кино. Думала, если пересекусь с кем-то, непременно спрошу. Иду однажды по каким-то делам, вижу, мужик укладывает камеру в машину, я шасть к нему, спросила. Оказалось, снимают детективный сериал «След». Уж насколько я далека от мира сериалов, но про «След» слышала. Ой, - говорю, - он же бесконечный какой-то. Да «Санта-Барбара» практически, - отвечает задорно.
Пришла домой, мужу рассказала. Он оживился: значит, и дом наш в кадре появляется, интересно, нужно посмотреть.
Дом-то у нас красивый. Построен в 1952 году по индивидуальному проекту архитекторов Ивана Николаевича Соболева, Игоря Александровича Покровского и Феликса Ароновича Новикова. Все архитекторы, что называется, с именем.
Игорь Александрович и Феликс Аронович ровесники, работали вместе над проектами города Зеленограда, Государственную премию СССР получили в 1975 году. А Иван Николаевич Соболев в своё время учил Феликса Ароновича. Сам-то Иван Николаевич учился в ранние советские годы у Александра Александровича Веснина, одного из ведущих архитекторов конструктивизма, а потом работал в проектном бюро Ивана Владиславовича Жолтовского, архитектора, работавшего в стилистике неоренессанса и неоклассицизма.
Парадный фасад нашего дома - классический сталинский ампир, неоклассика с колоннами, пилястрами, лоджиями в три этажа высотой, лепниной по фризу. А фасад во двор - с явным реверансом в сторону конструктивизма.
Это я так подробно описала, чтобы понятно было: наш дом способен украсить любой фильм и в кадре смотрелся бы не хуже, чем дом, где жил киношный Пуаро или дом, где жили герои сериала «Друзья».
В общем, мой муж стал дотошно просматривать серии «Следа». Но не нашёл ни одного кадра с нашим домом. И сериал категорически осудил. «Снимают, - сказал, - всякое барахло!»

Музыка в кино

Если достаточно долго смотреть американские фильмы, то, в конце концов, американские фильмы начнут засматриваться на вас! Нет, я не это хотела сказать. В общем, если долго смотреть, то волей-неволей запомнишь пару-тройку имён. Алана Сильвестри, Ханса Циммера, Анджело Бадаламенти… Видишь в титрах и думаешь: «О, этого я уже прежде встречала!» Правда, сходу назвать несколько фильмов, к которым они писали музыку… это с большим скрипом.
Поэтому, конечно, Эннио Морриконе совершенно особый случай. Могу не только назвать несколько фильмов с его музыкой, но даже и напеть могу какие-то мотивы и отголоски. Мало того: иной раз его музыка - вообще лучшее, что есть в фильме. На мой вкус, «Однажды на Диком Западе» довольно заунывный фильм, местами вялый, сильно затянутый, - актёры хорошие, но музыка Морриконе в нём лучше даже, чем Генри Фонда, Чарльз Бронсон и Клаудия Кардинале вместе взятые… Чем я смутно недовольна, потому что музыка в кино не должна выламываться из фильма, она не должна делать фильм лучше или хуже, она должна ему соответствовать идеально, прорастать в него.
В смысле прорастания идеальная для меня работа Морриконе – это музыка к фильму Брайана де Пальмы «Неприкасаемые» (The Untouchables, 1987). Там есть даже не мелодии, а звуки, какие-то аккорды и шумы – как биение пульса в ушах, и подходит изображению идеально.
Покойся с миром, композитор Эннио Морриконе.

Удивительное – рядом

В нашем доме возобновился ремонт. Начали-то ещё до карантина. Но только пришли строители, а тут карантин. Собрали они своё барахлишко, да и ушли. А вот три дня назад вернулись, и с жутким энтузиазмом принялись работать. Тут мой дорогой муж и говорит, мол, нужно бы закрыть входную дверь плёнкой, а то ведь запачкают. Нет, говорю, не дам я тебе прыгать со стремянкой, у тебя давление последние два дня. Будем, говорю, действовать в полном соответствии с семейным преданием.
Отступление про семейное предание
Прапрадед с прадедом поехали на огород копать картошку. Прадед тогда подростком был, лет тринадцать. С раннего утра копали, собирали, и вываливали картошку в телегу. К обеду управились, поехали домой. Приехали к воротам дома, и тут прапрадед понял: нужно выпить. Сыну он велел отпереть ворота, завести коня и телегу во двор, ну и прочее, а он пока заскочит в рюмочную, потому что душа горит. Прадед был юноша покладистый, степенный, несколько меланхоличный. Папаша припустил по улице. И тут внезапно стал накрапывать дождик. Сын обратился к папе с резонным вопросом, а поскольку тот отошёл на заметное расстояние, то он заорал во всю глотку: «Батя! А картоху-то накрыть аль нас.ать?!», на что отец так же громко и недвусмысленно проорал в ответ: «Нас.ать!»
Отступление закончено
Нет, говорю, не будем дверь укрывать, потому что твоё здоровье дороже. Потом, если что, помоем. Выходим мы следующим утром в магазин... ой! Строители дверь обклеили плёнкой, закрепили плёнку строительным скотчем, причём обмотали и ручку плёнкой, вырезали отверстие для замка и глазка.
Сколько живу, ничего даже близко подобного не видела!

Ремонт подходит к концу.
Уму непостижимо: строители плёнку сами сняли, дверь помыли!

«Жила бы кофейня родная и нету других забот…»

В удивительное время мы живём всё-таки. Нет, я не думаю, что люди сильно изменились за последние тридцать (сто тридцать, сто пятьсот тридцать) лет. Но точно стали говорить с какой-то ошеломляющей откровенностью обо всём, что им в голову приходит.
Как можно судить по сетевым записям, самая популярная нынче тема: что хуже - болезнь или лекарство от болезни. То есть, не убьёт ли карантин и ограничения свобод совершенно нашу экономику. Сторонники идеи, что карантинные меры необходимо срочно прекращать, чтобы немедленно запустить крупный, средне-крупный, средний и малый (вот его особенно жалко) бизнес, при этом с подкупающей честностью говорят, что да, какое-то количество людей непременно умрёт.
Должна с такой же степенью откровенности сказать, что во времена моей комсомольской юности такие вычисления именовались не иначе, как «человеконенавистнические теории». Мы не о практике, а именно о риторике (практика-то всякая случалась). И представить себе, что хоть с высоких трибун, хоть в частной беседе можно было вслух сказать что-то вроде того, что через двадцать лет мы будем жить при коммунизме, однако людьми из группы риска мы можем спокойно пренебречь, - этого я совершенно себе представить не могу. Не получается. Может, кто-то так и думал, но мысли эти держал при себе, или высказывал их в очень узком кругу. Не в публичном, общедоступном пространстве.
P.S. На мой вкус, идея о лекарстве, которое хуже болезни, не корректна по отношению к нынешней ситуации. Карантином «лечат» людей, не экономику. Так что вопрос другой: кого лечить-спасать сначала, а кого потом.

Былое без дум

В 1970 году на юге Советского Союза случилась эпидемия холеры. Помню, вроде, в Астрахани был крупный очаг. Но это далеко было, не так чувствительно. А вот Одесса была совсем рядом, и всяких слухов и рассказов в Кишинёв долетало множество. В основном того рода, как обезумевшие граждане штурмовали транспорт в надежде уехать как можно дальше от заражённого города.
Можно, конечно, поднять какие-то документы и официальную статистику, но лучше просто по памяти, по ощущениям и воспоминаниям.
Вроде, несколько холерных больных было и в Кишинёве. Их тут же поместили в инфекционную больницу и там лечили. Никого из ближнего круга уровня даже «знакомый соседа» болезнь, к счастью, не затронула. А по телевизору и радио стало множество передач о мерах предосторожности и важности тщательного мыться всего, от рук до фруктов. Насчёт мытья рук в семье мама всех до автоматизма приучила. Пришёл с улицы – руки с мылом помой, после туалета – помой, перед едой обязательно, после денег всенепременно. В то время, кстати, у мамы появилась привычка сначала фрукты-овощи мыть, а потом ещё и кипятком обдавать. Персики становились от этого грязно-бурые. Но всё равно вкусные, так что ладно. Только спустя несколько месяцев мама ввела послабление: после мытья овощи и фрукты можно было ополоснуть не крутым кипятком, а просто кипяченой водой.
Во время эпидемии всех обязали обмотать все дверные ручки бинтами и регулярно смачивать их в хлорном растворе. Провоняли хлоркой весь город, это да. Зато медики сообщили населению, что сухое белое вино имеет умеренно профилактический эффект, и всем официально разрешили пить белое вино, даже и в рабочее время и прямо на службе. По тому поводу все много шутили.
Помню, дело было летом, и лето было роскошное, солнечное, жаркое, щедрое, - как обычно в Молдавии. А к осени всё закончилось.

Светлое

Детство моего мужа прошло в Крыму. Небольшой городок, районный центр, три авиационные военные части, в одной из которых служил его отец. Дом их стоял на тихой боковой улочке, но в метрах четырёхстах от трассы, ведущей на ЮБК. Как-то летним вечером перед воротами притормозила легковая машина. Пара «дикарей» средних лет, муж и жена, попросились переночевать – не успевали доехать в Ялту до темноты. Конечно, их пригласили остановиться. Машину загнали во двор, хозяйка как раз накрывала стол к ужину, и путешественников позвали перекусить. Те особо не чинились, умылись только с дороги, переоделись во что-то неформальное.
Гости вели себя светски, непринуждённо, но без развязности. Выяснилось, что мужчина преподаватель какого-то ВУЗа, математик.
Мужу моему было тогда лет четырнадцать, учился он очень хорошо, на одни пятёрки, и голову имел исключительно светлую. При этом был парнишкой живым, полностью от мира сего.
Деталей того застольного разговора он не запомнил. Случайные люди: сегодня приехали, завтра уедут навсегда. Взрослый расспрашивал, мальчик покладисто отвечал…
С утра гости собрались, раскланялись, уехали. Больше их действительно никто из семьи никогда не видел.
Но спустя какое-то время, месяца, может быть, через полтора, пришла посылка. В ящике были книги, главным образом, сборники задач по математике, и задачи олимпиад, и задачи вступительных вузовских экзаменов. И короткая записка с пожеланиями успехов и добрыми напутственными словами.
Муж недавно в разговоре вспомнил этот случай, и так живо мне всё это представилось: чистый дворик, пергола, увитая виноградом, стол под навесом в глубине двора, летний ужин при свете яркой лампы без абажура, и два умника, юный и зрелый, разговаривающие о математике. Такой вот советский бидермайер, беспримесный.